Телефоны за 200 тысяч и протесты заключённых: интервью Дениса Козака о СИЗО Алматы.

Российский анархист Денис Козак рассказал в интервью Orda.kz, как складывались его взаимоотношения с сокамерниками и администрацией следственного изолятора, и почему он неоднократно наносил себе увечья. В СИЗО Алматы он пробыл ровно год, с февраля 2023 по февраль 2024 года. А после освобождения перебрался в Германию.

В первой части интервью российский антивоенный активист Денис Козак открыто говорил о бытовых проблемах в содержании арестантов алматинского следственного изолятора и нарушении их конституционных прав. Сегодня он расскажет о царивших в 2023-2024 годах нравах в тюрьме и о том, как сложилась его жизнь после освобождения.

Адаптация «первохода»

Напомним, гражданский активист и анархист Денис Козак подозревался в России в оправдании терроризма. Против него было возбуждено уголовное дело, поэтому в августе 2022 года он перебрался в Казахстан. В феврале 2023 года он был задержан по запросу российских правоохранителей. Козак провёл год в алматинском следственном изоляторе в ожидании решения суда. Ему отказали в предоставлении политубежища, но и не выдали российским властям. 9 февраля 2024 года его выпустили из СИЗО. Вскоре он перебрался в Германию, где стал заниматься правозащитной деятельностью. 

Денис, как к вам относились сотрудники администрации следственного изолятора?

— Отношение ко мне с самого начала было достаточно сложным. Я связываю это не столько со своим политическим статусом, сколько с тем, что я был молодым «первоходом». Некоторые сотрудники учреждения воспринимали меня как ребёнка, которым можно управлять и от которого ожидают безусловного подчинения. Кто-то позволял насмехаться и высказывать провокации в мой адрес.

В июле 2023 года вы вместе с другими арестантами участвовали в акции протеста против условий содержания в тюрьме. Может, поэтому надзиратели и руководство СИЗО стало плохо относиться к вам?

— Не знаю, может, и поэтому. Меня пригласили на приём к начальнику учреждения, где состоялся достаточно жёсткий разговор. Позднее его заместитель, имени которого я, к сожалению, не помню, заявил, что в случае проблем можно обращаться к нему напрямую. Отмечу, что я никогда не требовал незаконных условий содержания. Я не просил ни сотового телефона, ни доступа к интернету. Мои требования сводились исключительно к соблюдению законных процедур.

Одной из главных проблем было то, что администрация СИЗО не допускала сотрудников управления занятости и социальных программ города Алматы. Они должны были провести со мной анкетирование, чтобы я смог подать ходатайство о предоставлении статуса беженца. Также мне не давали сделать фотографии, необходимые для оформления документов. Из-за этих ограничений и постоянного давления со стороны сотрудников СИЗО я прибегал к самоповреждению. Тогда я воспринимал это как единственный способ привлечь внимание к моей ситуации и добиться соблюдения базовых процедур. 

То есть вы неоднократно прибегали к членовредительству?

— Да. Первый акт самоповреждения с моей стороны произошёл в санчасти: я повредил руку и сломал палец. При этом рентгенологическое обследование мне не проводили — ограничились выдачей обезболивающих препаратов. Тогда я впервые встретился с замом начальника учреждения. Он рекомендовал не прибегать к подобным действиям и обращаться напрямую в случае проблем. Однако на практике ситуация не изменилась. Позже, также в санчасти, я снова прибегнул к самоповреждению. После этого ко мне начали относиться с большей осторожностью.

А как, на ваш сторонний взгляд, складывались взаимоотношения между надзирателями и арестантами? 

— Начальник учреждения, как мне кажется, пытался формально внедрить строгий режим содержания. Подъём у нас был в шесть утра, в дневное время нам запрещали находиться на нарах и так далее. Однако на практике этот режим, по моим наблюдениям, распространялся далеко не на всех заключённых. Лица, обладавшие финансовыми возможностями, связями либо влиянием в криминальной среде, зачастую фактически находились в иных условиях содержания, чем остальные арестанты. По моему мнению, ограничения для них были скорее формальными.

 Получается, одни арестанты находились в привилегированном положении, а другие нет, так?

— Исходя из того, что я видел, система исполнения режима выглядела дифференцированной. Контроль за её соблюдением мог варьироваться, в зависимости от статуса и возможностей конкретных заключённых. На этом фоне периодически возникали протесты со стороны тех арестантов, кто выступал против ужесточения режима. Часть этих протестов, на мой взгляд, была связана с ощущением несправедливого применения правил. Лично я исхожу из позиции, что режим содержания, если он установлен, должен применяться одинаково ко всем без исключений, независимо от финансового положения, связей или иного неформального влияния.

Вы кочевали с одной камеры в другую, пока ждали решения суда. Со всеми сокамерниками удалось наладить общий язык?

— С большинством заключённых у меня сложились нормальные, где-то дружелюбные отношения. Я помогал им писать письма и обращения в различные инстанции, а также разбирался с бытовыми и процессуальными вопросами. Например, гражданину Узбекистана по имени Санжар, который отказывался от этапирования. Его принудительно скрутили, связали руки и в таком состоянии пытались отправить на этап. Впоследствии он всё же был экстрадирован. Я писал по этому поводу заявление. В связи с этим у меня сложились достаточно доверительные отношения с частью заключённых. Некоторые прямо говорили, что при возникновении проблем они готовы помогать мне, в том числе силой.

И вы ни разу не столкнулись с недопониманием или агрессией со стороны других арестантов?

— Я почти не сталкивался с конфликтами. Единственный эпизод возник в период карантина, когда меня перевели в камеру, где находились так называемые «козлы» — это заключённые, которые сотрудничают с администрацией. Они пытались навязать мне определённые правила поведения и требовали строго соблюдать режим. Однако я пробыл там всего около двух дней, поэтому подробно оценивать эту ситуацию не могу.

Вы говорили, что в камере № 30 вместе с вами сидели граждане из Украины, Узбекистана и Таджикистана. Между вами не было никакого языкового барьера? 

— Языковой барьер существовал, так как часть арестантов не говорила на русском языке. Тем не менее, нам удавалось выстраивать коммуникацию — я использовал отдельные слова на казахском языке, поэтому общение всё же происходило, пусть и на базовом уровне. Кстати, я прилежно изучал казахский язык, пока сидел.

Если транзитный блок находился на первом и втором этаже СИЗО, то где располагался знаменитый спецблок? Говорят, именно там обычно содержатся лица с высоким криминальным статусом и подозреваемые в особо тяжких преступлениях. 

— Спецблок занимает третий и четвёртый этажи учреждения. Там сидели такие авторитеты, как Акела и Дикий Арман.

Вы знаете про существовавшие в СИЗО негласные расценки за пронос в камеры запрещённых предметов? Например, тех же сотовых телефонов?

— Я знаю, что в тот момент можно было приобрести сотовый телефон за 150—200 тысяч тенге. Приносили его оперативники, но пользоваться им можно было только определённое время. Если арестант не платил за продление пользования гаджетом, то они проводили проверку — «шмон» и забирали его. В некоторых камерах были Wi-Fi роутеры — их тоже приносили оперативники, а во время проверок арестанты прятали их в вентиляции. 

Мы писали об этой порочной практике в 2024 году, когда в Алмалинском райсуде шёл процесс над бывшим офицером-комитетчиком, крышевавшем VIP-камеры в СИЗО в 2019—2022 годах. Тогда свидетели из числа осуждённых давали показания, что роутеры и сотовые телефоны им приносили оперативники. Те отрицали это, однако в 2025 году выяснилось, что один из них был признан виновным в получении взяток. Его приговорили к 7,5 годам лишения свободы и лишили звания. 

— Я читал некоторые ваши статьи, поэтому и написал в редакционный чат-бот. 

Анархия – мать порядка?

Денис, а сколько у вас было адвокатов и общественных защитников?

— Моим законным защитником была адвокат Инара Масанова. Её привлекли сотрудники Казахстанского международного бюро по правам человека. Объективно оценивать её работу непросто, однако я считаю, что она сделала всё возможное в рамках действующего законодательства и тех процессуальных ограничений, с которыми сталкивалась защита в моём деле. Также хотел бы отметить помощь правозащитных организаций. Помимо Казахстанского международного бюро, меня поддерживала берлинская правозащитная инициатива InTransit. 

Как часто вас навещали сотрудники посольства или консульства Российской Федерации в Республике Казахстан?

— Представители консульства Российской Федерации не оказывали мне какой-либо помощи и, по сути, никак не участвовали в моём сопровождении. Насколько я понимаю, это было связано с тем, что в отношении меня на территории России было возбуждено уголовное дело по статье о публичном оправдании терроризма, в связи с моими контактами с анархистским сообществом. В этих условиях их позиция была предсказуемо дистанцированной, и я даже не воспринимаю это как критический фактор в моей ситуации.

Обращались ли вы с жалобами на условия содержания в прокуратуру, департамент уголовно-исполнительной системы города Алматы или другие инстанции? 

— Я обращался к уполномоченному по правам человека и в администрацию президента, а также направлял письма в различные инстанции, включая Международный комитет Красного Креста. При этом я даже не могу точно сказать, доходили ли эти обращения до адресатов в полном объёме. Ответ от уполномоченного по правам человека я получил — он у меня сохранился среди документов, которые я вынес из СИЗО. Однако в этом ответе не содержалось какой-либо конкретной помощи или практических мер реагирования. По сути, была указана позиция, что вопросы должны решаться компетентным органом — в данном случае управлением занятости и социальных программ города Алматы.

Чиновники этого управления отказались предоставлять вам политубежище. Вы ожидали этого или всё-таки надеялись на получение статуса беженца?

— Что касается процедуры предоставления статуса беженца, то фактически мои доводы не были рассмотрены по существу. Насколько я понимаю, решение было оформлено в шаблонной форме, без индивидуального анализа моей ситуации. 

Как сложилась ваша жизнь после освобождения из заключения?

— Сейчас я живу в Лейпциге и продолжаю заниматься правозащитной деятельностью, публицистикой и общественным активизмом. Провожу лекции и мероприятия в поддержку политических заключённых, в том числе для немецкой аудитории, и рассказываю о ситуации в казахстанских тюрьмах. Я стараюсь таким образом привлечь внимание к этой теме, чтобы повлиять на общественное восприятие происходящего. Считаю, что моя деятельность после освобождения касается не только российской, но и казахстанской повестки. 

А гражданство у вас всё ещё российское или вы отказались от него?

– Де-юре я – гражданин Российской Федерации. Но у меня изъяли внутренний паспорт при пересечении границы. 

Денис, какой урок для себя вы извлекли из заточения в тюрьме?

— Наверное, Главный вывод для меня — в необходимости сохранять последовательность и не отказываться от своих убеждений даже в сложных условиях. При этом я считаю важным, что любая правозащитная деятельность должна оставаться в рамках закона. Речь должна идти о требованиях соблюдения прав и улучшения условий содержания, а не о действиях, выходящих за пределы правового поля. Я также исхожу из того, что в Казахстане существует достаточно сильное гражданское общество, способное к изменениям, и что в долгосрочной перспективе государство может двигаться в сторону определённой либерализации, в том числе под влиянием внешних факторов, включая западные инвестиции.

Комментарии МВД

Мы направили запрос на имя министра внутренних дел. Один из вопросов звучал так: "Какие меры принимает КУИС для профилактики коррупции среди сотрудников следственных изоляторов и колоний". Напомним, только в 2025 году в Алматы были осуждены за получение взяток и превышение должностных полномочий несколько бывших высокопоставленных офицеров местного департамента уголовно-исполнительной системы. Например, экс-начальник колонии-поселения № 13, два бывших заместителя начальника Учреждения № 72 и их подчинённые.

Пресс-служба МВД прислала такой ответ:

«Сотрудниками собственной безопасности УИС на постоянной основе проводится работа по обеспечению законности и служебной дисциплины, а также противодействию коррупции в собственных рядах. Особое внимание уделяется формированию у сотрудников высокого уровня правосознания, дисциплинированности, ответственности за соблюдение требований законодательства и формированию антикоррупционной культуры».

Далее в ответе говорится о том, что в ведомстве разработали карты коррупционных рисков, которые позволяют определить наиболее уязвимые подразделения органов внутренних дел к коррупционным проявлениям. Какие уязвимые подразделения были выявлены на сегодняшний день, в пресс-службе не уточнили. Вместо этого там пишут, что руководство ДУИС города Алматы постоянно проводит совещания с личным составом по вопросам «недопущения коррупционных правонарушений». 

Отдельный блок в ответе посвящён вопросу соблюдения условий содержания арестантов и осуждённых. Думаем, он будет интересен родственникам заключённых и правозащитникам, поэтому мы публикуем его скриншот. 

Надзор за законностью приговоров, вступивших в законную силу, и их исполнением ведёт 2-я спецслужба Генпрокуратуры. Мы просим её руководство проверить информацию, изложенную Денисом Козаком. Если в ходе служебной проверки подтвердятся нарушения со стороны сотрудников Учреждения № 72, и виновные лица понесут ответственность, то просим сообщить нам об этом.

Читайте также:

• «Вскрывали вены из-за воды»: бывший арестант рассказал о протестах в СИЗО Алматы
• Из Казахстана в Европу выпустили российского антивоенного активиста Дениса Козака
• Коррупция в алматинском СИЗО: как взятки и VIP-камеры стали бизнесом для тюремных властей
• Россиян задержали на казахстанской границе
• «Шансов нет»: Казахстан стал опасным местом для российских дезертиров